Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

— Да, — кивнула Феба. — Но, воспрянув на крови закатной плясуньи, вооружённый освящённым клинком, мы все верили, что Габриэль способен сразить Фабьена. И всё же под конец…

Закатная плясунья покачала головой, слёзы блестели в охотничьих глазах.

— Он п-потерпел неудачу, Цветочек.

Диор стиснула зубы, глядя на ведьму плоти в упор.

— Что значит — потерпел неудачу? Он величайший мечник в державе, вооружённый мечом ангела и кровью Святого, мать его, Грааля!

— Ни один человек, рождённый женщиной, не может сразить Вечного Короля.

Диор задышала неровно, ресницы наполнились, когда она прошептала:

— Что случилось?

— Он бился, как демон. Он бился за тебя, за всех нас… Луны, он был великолепен, Диор. — Феба глубоко вздохнула, плача теперь. — Но даже одарённая твоей святой кровью, Пьющая Пепел не смогла одолеть железо кожи Вечного Короля. Вместо того чтобы пронзить ту кожу, она об неё сломалась.

— Дерьмо, — прошипела Диор. — А Габ? О Боже, п-прошу, скажи, что он в порядке, Феба…

— Он жив. Но…

— Но что? Будь ты проклята, говори же, мать твою!

— Он сдался, Цветочек. Габриэль преклонил колено пред Вечным Королём.

Диор покачала головой, слёзы падали, как дождь.

— Я тебе не верю. Нет, нет-нет, я тебе, блядь, не верю, Габ никогда не сдался бы тому ублюдку! Никак не может человек, потерявший жену и дочь, что любил больше жизни, преклонить колено пред чудовищем, что их отняло!

— Он вернул их, Диор. Одну из них, во всяком случае.

Грааль стояла нема, оторопелая и дрожащая.

— Пейшенс, — вздохнула Феба. — Вот кем стала та бедная малютка, Диор. Дитя выводка Владыки Железносердов. Восьмой Принц Вечности. И ради шанса быть с ней снова, со своей плотью и кровью, со своей истинной дочерью…

Ведьма плоти склонила голову.

— Габриэль отставил всех прочих.

Всхлип забулькал на губах Диор, лицо её сминалось.

— Нет. Нет, он обещал. Он об-бещал, что никогда меня не оставит.

— Мне жаль, Цветочек.

— Он ОБЕЩАЛ!

Крик прозвенел по стенам, в пустых чертогах моего сердца, и мои глаза опустились, когда Диор осела на пол. Рейн бросилась к ней, бормоча утешения, разглаживая слёзы со щёк Диор. Но Грааль зарычала теперь на Фебу.

— Почему ты его не остановила?

— Диор, я…

— Почему ты его не ОСТАНОВИЛА, ФЕБА? — взревела она, поднявшись обратно на ноги. — Я была здесь, ждала его! Я тебе доверяла! Ты была мне нужна!

— Мне жаль, Цветочек.

— Жаль? Тебе, блядь, ЖАЛЬ? «Жаль» не вернёт мне от…

Она спохватилась тогда, слюна шипела меж стиснутых зубов, руки крепко обвили её саму. И, повернувшись к бюро подле себя, она провела по нему руками, и хрустальные графины, и стаканы, и вазы — всё полетело, рушась, разбиваясь о пол. Хоакин смотрел с мукой, лицо Рейн исказилось скорбью, когда Диор закричала снова; крик такого горя, и разбитого сердца, и одиночества, что едва не заставил нас плакать вместе с ней. Сквозь всякое испытание на её дороге обет, что дал ей мой брат, был путеводной звездой Диор. Горой, к которой она прислонялась спиной. Что, как бы темно ни стало, как бы безнадёжно ни казалось, есть в этой империи один человек, что никогда её не бросит.

— В защиту ведьмы плоти, — пробормотали мы, — очень мало что под небом способно убедить моего брата свернуть с уже проложенного курса.

Феба глянула при этом на меня. Мы видели: её здесь раздирало надвое — верность подруге, истине, затмённая, но не вполне поглощённая кровью Матери. Она не могла предать Марин. Но и не могла быть рада тому, что вынуждена лгать девушке, которую любила.

— Это не вина Фебы, Диор, — сказала я.

— Что ж, теперь мы в жопе! — вскричала она. — С потерянной Пьющей Пепел больше нет способа раздёрнуть завесу! Всё это было ни за чем! Нам, блядь, конец!

— Я сказала тебе, что она сломана, Цветочек. Не потеряна. Когда Габриэль сложил свой меч и взял дочь на руки, я подхватила клинок. — Феба глянула тогда на Мать, мука начертана в золоте и слезах. — Хоть я и подвела тебя, надеюсь, это может загладить вину.

Когти блеснули, и Феба извлекла те битые ножны из своих клановых одежд. И с опущенными глазами она протянула меч Граалю. Ярость Диор чуть притухла, слабое пламя надежды разгорелось вновь. Но мы увидели, как та надежда затуплена горем, когда она вытянула клинок из ножен и увидела нанесённый урон. Свежие слёзы хлынули из её глаз, когда они прошлись по той страшной трещине, что раскалывала меч до самого эфеса, и я поняла корень её скорби. Диор Лашанс и Пьющая Пепел вместе сразили Дантона Восса. Вырезали свои имена на страницах легенды, образовали узы, какие никому не расторгнуть. И видеть клинок в таком состоянии было горьким глотком.

Ещё один вкус разбитого сердца.

— О, моя бедная Пью, что с тобой стряслось…

Она провела нежными пальцами по посеребрённой даме, нижняя губа дрожала.

— Я знаю, mon amie. Я знаю.

Марин шевельнулась, заговорив впервые с тех пор, как мы прибыли.

— Она всё ещё говорит с тобой? Что она говорит?

— Ей грустно, — прошептала Диор. — Так грустно. Но… она несёт бессмыслицу.

Она поцеловала эфес, посеребрённые губы к её, вкладывая клинок в ножны.

— Тише теперь. Спи. Всё будет хорошо, Пью.

Мы услышали безотрадность в том шёпоте, склонив голову.

— Я об-бещаю.

— Мы должны предупредить об этом Принца Филиппа, Диор.

Все глаза обратились к Хоакину, что глядел в боли на девушку, которую обожал.

— Армию Чёрного Льва учли в обороне Августина. Если нам недостанет столь великого числа, планы придётся перекраивать. И молиться о чудесах.

— Моя сестра и её муж везут свежие войска из Даггеркоста, — сказала Рейн. — И всё больше вассалов прибывает каждый день с юга. Не теряй веры, Хоакин.

— Веры у нас вдоволь, Принцесса. Чего нам недостаёт, так это двадцати тысяч человек. — Псарь обернулся к ведьме плоти. — Воинство закатных плясунов заполнило бы ту дыру дважды. Есть ли у тебя весть от Бринн или Ангисса об армии Лунного Трона?

— Никакой вовсе, — ответила Феба. — Тётя Цинна должна была говорить со Всематерями от нашего имени. Она наверняка уже это сделала.